Роман Карцев

Артист театра и кино
Родился в 1939 году

Настоящий юмор не трансформируется. Я сейчас играю вещи, которые Жванецкий написал 40 лет назад, и они прекрасно воспринимаются. Есть вечные темы. Швондер и Шариков, Остап Бендер, Чичиков – это значимые образы, которые не умрут никогда.

Я знаю единственного актера, который обходился без автора. Это Чаплин. Он придумал себе образ. Сам режиссер, сам композитор, сам гений. Я не понимаю, как он работал.

Чаплин вобрал в себя все, что было вокруг – тогда было много комиков, клоунов. Он принес мысль в немое кино.

Американский стендап и разговорный жанр в СССР – абсолютно разные вещи. Мы с Витей Ильченко однажды делали программу на английском языке, чтобы сыграть с двумя американцами. И поняли, что у нас юмор сильнее. Он осмысленный. У них больше бытовухи, больше рассчитано на шутки.

В Америке во время шоу давно подставляют смех. Еще 30 лет назад я это видел. Сейчас и у нас научились. Сидит пустой зал, а хохот такой стоит… я это называют обманом людей. Но люди «обманываться рады».

Молодежь, начиная лет с 12, всегда ждала этого времени. Они ждали, когда на сцену выйдут ругаться матом и говорить пошлости. Это в генах. Они дождались, конечно, им нравится.

Не хочу говорить о сегодняшнем юморе, потому что практически не смотрю его. Иногда попадаю на миниатюру и не понимаю, что они хотят сказать. Ты же вышел для чего-то на сцену? Или просто посмешить людей? Сними штаны, люди будут хохотать!

Единственное, о чем я жалею из СССР – это театры и фильмы.

Кино и театр, конечно, разные вещи, но сейчас все смешалось. Во всякие фильмы про милиционеров берут среднего плана драматических актеров. Те идут сниматься за небольшие деньги, и падают в грязь и стреляют. Или падают на кровать и стреляют.

Кино – это моментальная съемка. В кино я произношу текст, а через три секунды я его забыл навсегда. Ты говоришь перед камерой пару предложений – «Стоп!». Идешь на другую площадку, еще пара предложений.  И все, как будто этого не было.

Меня всегда удивляло, как мог Смоктуновский сыграть Гамлета. Две серии, Шекспир, столько текста: как он запомнил?

Мы репетировали с Райкиным спектакли по полгода. Находили разные варианты. Конечно, для актера театр гораздо интереснее.

Мне во многом повезло. Разве я мог подумать, что из одесской самодеятельности попаду в театр к Райкину? Потом мне повезло с Витей Ильченко. Познакомились случайно, на улице: он шел на бульвар, я шел на пляж. Случайность нас свела на 30 лет.

Одесса целиком состоит из запахов. Когда цветет акация, сирень, а еще запах моря… Здесь помидоры и яблоки когда-то пахли, как нигде.

Привоз меня никогда не раздражал, меня раздражают стеклянные витрины, хотя я понимаю, что так более гигиенично.

Одесса запущенна, особенно Молдаванка и Пересыпь. «Хрущевки» уже разваливаются, создают жуткий вид. Многие районы в плохом состоянии. В Москве уже научились строить огромные районы, с красивыми домами, школами – у них просто деньги есть. А в Одессе денег мало.

Одесса очень много потеряла. Восстанавливаться она будет долго. Город не умирает, но он больной.

Я знаю, что здесь появились националисты. Это даже немного смешно. Откуда в Одессе националисты?

Даже если меня надули, я всегда считаю, что сам виноват. Меня так мама учила. Она говорила: «Если тебя побили, значит, ты виноват. Значит, не так сказал, значит, не отошел». У нее было такое библейское мировоззрение. Подставь вторую щеку. Но иногда я дрался. Чернильницей бил по голове мальчика, который сказал мне «жидовская морда», и чернила смешались с кровью.

Папа был парнем с Молдаванки. Он говорил: «Бей всем, что под рукой, хватай камень, стул и бросай в голову обидчика». В итоге, мамино воспитание победило. Думаю, это хорошо. Столько жлобов сейчас…

Когда я впервые выехал за границу – в Чехословакию в 1963 году, где было все, мы как идиоты брали с собой консервы, колбасу и бульон в кубиках и ели месяц, чтобы не тратить деньги, а оставить на подарки. Это несчастье было долгим, пока не открылась Америка в 1988 году.

Мы приехали в Америку в 1988 году. В шикарном продуктовом магазине на Брайтоне было все, и мы смотрели на это, а у нас в это время, если сосиску выжимать, то из нее вода текла – это отруби были. И мы дурели и покупали все продукты.

В 90 годах, когда и у нас появилось все, я приезжал в Америку и не обращал внимания на магазины и на шмотки. У меня были деньги в кармане, мы могли зайти в любой ресторан, купить любые вещи, которые понравились, но если раньше мы не пропускали ни одной витрины, то теперь проходили мимо – и впервые почувствовали себя свободными.


18:09, 27 апреля 2014
© Кирилл Хаит, 2017 г. | тел.: +79672082977 | e-mail: kirillhait86@gmail.com | Google+