Минута литературоведения

Когда заводят разговор о загадочной русской душе, темой обсуждения неизбежно становится либо алкоголь, либо литература. Об алкоголе как-нибудь в другой раз, а сейчас – личное литературное наблюдение. 

Если взять любую книгу из школьной программы по всемирной литературе – или из личной программы, по вкусу, то от Еврипида до Фолкнера вы у всех обнаружите кое-что общее. Все эти классики создают в общем готовые характеры. Они как будто рассказывают: «мы – такие». Версия каждого автора добавляется к уже существующим и понемногу, по кирпичу, помогает в создании культурного образа страны. В том числе у его собственных соотечественников.

То есть, занудно повествует про французов Бальзак: «мы – такие». «Но еще – вот такие» – продолжает Дюма. Торжественно вступает Гюго: «вы забыли о главном. Вот мы какие!».

Так же уверенно, без тени сомнения, Диккенс, Джейн Остин и Уэллс рассказывают про англичан. Даже кэрролловская Алиса, хотя она еще ребенок – уже готовый человек с абсолютно сформированным характером. А если где-то речь заходит о становлении личности, то мы уже в самом начале догадываемся, о каком именно становлении речь. Разве Оливер Твист или Джейн Эйр хоть в чем-то непредсказуемы? Нет, они с первой страницы… запрограммированы. Развиваются по прямой. «Мы – такие». Голсуорси элегантно, и вроде бы даже с небольшим сожалением признается с помощью Форсайтов: «мы – такие». Эпатирует Уайльд.

Мужественно глядя необязательной смерти в лицо, цедит Хемингуэй: «мы – такие». Кричит Фолкнер и бормочет Фицджеральд.

Когда у Латинской Америки прорезался голос (это оказался голос Гарсиа Маркеса) она заорала на весь мир: «мы – такие». Мир услышал. Да, особенные. Но ведь тоже готовые. Безымянный полковник, или полковник Аурелиано Буэндиа, Меме, Мелькиадес – это ведь даже не люди, а просто архетипы с фамилиями. От Макондо до Йокнапатофы персонажи выстраиваются в очередь, чтобы без особой рефлексии уведомить читателя: «мы – такие». Ключевое слово – «без».

А теперь самое интересное. У русских все не так. Никакой русский классик в жизни не свяжется с готовыми характерами, и тем более, не станет брать на себя ответственность и вещать, дескать, «мы – такие». Русская литература покоится, как стол на ножках, на нервной попытке самоидентификации – с заранее оговоренным отсутствием ответа. Не «мы такие», а «какие мы?». И тут уже каждый старается, как может. Выясняет Лев Толстой: «какие мы?». Мучительно рефлексирует Достоевский: «какие же мы, Господи?». Даже еще мучительнее. Интеллигентно докапывается Чехов. И Булгаков недалеко ушел. Если, допустим, профессор Преображенский или Маргарита – готовые люди, то в лишенной сатиры «Белой гвардии» висит под потолком неразрешенный вопрос: «какие мы? Что мы вообще за люди такие?».

Из этого ряда немного выбивается стилистически Гоголь. Персонажи относительно статичные, особой мнительностью не страдают. Но, во-первых, что за правило без исключений, а во-вторых, судьба второго тома «Мертвых душ» закрывает тему рефлексии на каком-то просто космическом уровне. В квадрате. Это уже симулякр.

По сравнению с этими метаниями даже смыслово близкий русским Франц Кафка выглядит назидательно. Вот Грегор Замза. Персонаж, чья неудовлетворенность бытием очевидно дошла до крайней точки. Но Кафка – не русский, он не знает, что в этом состоянии можно еще жить и жить, поэтому происходит превращение. А этого бы Грегора Замзу да Достоевскому бы… Вот бы кто развернулся. Причем без всяких спецэффектов: всю свою насекомость главный герой выразил бы с помощью пары коротких неврастенических монологов. Потому что сомневается не персонаж – сомневается автор.

Красивая метафора, чтобы подвести итог.

Вот бредет по пыльной длинной дорогое путник-писатель. Ему может быть тяжело идти, ботинки натирают, пыль въелась в кожу… но он шагает дальше, потому что знает: дорога закончится, а в конце зеленеет красивый холм. На этом холме путник сядет на камень, закурит, допустим, трубку и будет любоваться закатом. С чувством выполненного долга, ведь путь пройден, и он пришел к цели.

 

Но если этот путник – русский, то концепция немного меняется. Курит он на ходу, и не трубку, а что попало. Да и возле красивых холмов не задерживается. И, наверное, часто ругается. А все потому, что конец дороги его не интересует – он знает, что у дороги нет конца. Она бесконечна, а цель нашего путника – сам путь.

 

PS

Парадокс в том, что на бытовом уровне условный маркетолог Жан из Лиона, или Йоган из Франкфурта несколько более рефлексивны, чем менеджер Иван из Перми. Какие-то они более мнительные. А в литературе все наоборот. Почему так? А кто его знает.


23:52, 3 января 2015
© Кирилл Хаит, 2018 г. | тел.: +79672082977 | e-mail: kirillhait86@gmail.com | Google+